• Наши партнеры:
    Семейным парам - лучшая уcлуга от шалав Набережных челнов http://naberezhnye-chelny.prostitutki.ooo/serv/semejnym-param/ запомнится на всю жизнь
    Ufadiplom.com - Купить диплом Вуза там.
  • Бретер

    Страница: 1 2 3
    Примечания

    1

    ...ий кирасирский полк квартировал в 1829 году в селе Кириллове, К.-.ской губернии. Это село с своими избушками и скирдами, зелеными конопляниками и тощими ракитами издали казалось островом среди необозримого моря распаханных черноземных полей. Посреди села находился небольшой пруд, вечно покрытый гусиным пухом, с грязными, изрытыми берегами; во ста шагах от пруда, на другой стороне дороги, высился господский деревянный дом, давно пустой и печально подавшийся набок; за домом тянулся заброшенный сад; в саду росли старые, бесплодные яблони, высокие березы, усеянные вороньими гнездами; на конце главной аллеи, в маленьком домишке (бывшей господской бане) жил дряхлый дворецкий и, покрехтывая да покашливая, каждое утро, по старой привычке, тащился через сад в барские покои, хотя в них нечего было стеречь, кроме дюжины белых кресел, обитых полинялым штофом, двух пузатых комодов на кривых ножках, с медными ручками, четырех дырявых картин и одного черного арапа из алебастра с отбитым носом. Владелец этого дома, молодой и беспечный человек, жил то в Петербурге, то за границей - и совершенно позабыл о своем поместье. Оно досталось ему лет восемь тому назад от престарелого дяди, известного некогда всему околотку своими отличными наливками. Пустые темно-зеленые бутыли до сих пор еще валялись в кладовой вместе с разным хламом, скупо исписанными тетрадями в пестрых переплетах, старинными стеклянными люстрами, дворянским мундиром времен Екатерины, заржавевшей шпагой с стальной рукояткой и т.д. В одном из флигелей помещался сам полковник, человек женатый, высокого роста, скупой на слова, угрюмый и сонливый. В другом флигеле жил полковой адъютант, чувствительный и раздушенный человек, охотник до цветов и до бабочек. Общество гг. офицеров ...го полка не отличалось от всякого другого общества. В числе их были хорошие и дурные, умные и пустые люди... Между ними некто Авдей Иванович Лучков, штабс-ротмистр, слыл бретером. Лучков был роста небольшого, неказист; лицо имел малое, желтоватое, сухое, волосы жиденькие, черные, черты лица обыкновенные и темные глазки. Он рано остался сиротой, вырос в нужде и загоне. По целым неделям вел он себя тихо... и вдруг - словно бес какой им овладеет - ко всем пристает, всем надоедает, всем нагло смотрит в глаза; ну так и напрашивается на ссору. Впрочем, Авдей Иванович не чуждался своих сослуживцев, но в дружбе состоял с одним только раздушенным адъютантом; в карты не играл и не пил вина.

    В мае 1829 года, незадолго до начатия учений, прибыл в полк молодой корнет Федор Федорович Кистер, русский дворянин немецкого происхождения, очень белокурый и очень скромный, образованный и начитанный. Он до двадцатилетнего возраста жил в родительском доме под крылышками матушки, бабушки и двух тетушек; поступил же в военную службу единственно по желанию бабушки, которая даже под старость не могла без волнения видеть белый султан... Он служил без особенной охоты, но с усердием, точно и добросовестно исполнял долг свой; одевался не щеголевато, но чисто и по форме. В первый же день своего приезда Федор Федорович явился к начальникам; потом начал устраивать свою квартиру. Он привез с собою дешевенькие обои, коврики, полочки и т. д., оклеил все стены, двери, наделал разных перегородок, велел вычистить двор, перестроил конюшню, кухню, отвел даже место для ванны... Целую неделю хлопотал он; зато любо было потом войти в его комнату. Перед окнами стоял опрятный стол, покрытый разными вещицами; в углу находилась полочка для книг с бюстами Шиллера и Гете; на стенах висели ландкарты, четыре греведо-новские головки и охотничье ружье; возле стола стройно возвышался ряд трубок с исправными мундштуками; в сенях на полу лежал коврик; все двери запирались на замок; окна завешивались гардинами. Все в комнате Федора Федоровича дышало порядком и чистотой. То ли дело у других товарищей! К иному едва проберешься через грязный двор; в сенях, за облупившимися парусинными ширмами, храпит денщик;

    на полу - гнилая солома; на плите - сапоги и донышко банки, залитое ваксой; в самой комнате - покоробленный ломберный стол, исписанный мелом; на столе-стаканы, до половины наполненные холодным темно-бурым чаем; у стены - широкий проломленный, замасленный диван; на окнах-трубочный пепел... На неуклюжем и пухлом кресле восседает сам хозяин в шлафроке травяного цвета с малиновыми плисовыми отворотами и вышитой ермолке азиатского происхождения, а возле хозяина храпит безобразно толстый и негодный пес в вонючем медном ошейнике... Все двери всегда настежь...

    Федор Федорович понравился своим новым товарищам. Они его полюбили за добродушие, скромность, сердечную теплоту и природную наклонность ко "всему прекрасному" - словом, за все то, что в другом офицере нашли бы, может быть, неуместным. Кистера прозвали красной девушкой и обращались с ним нежно и кротко. Один Авдей Иванович поглядывал на него косо. Однажды, после ученья, Лучков подошел к нему, слегка сжимая губы и расширяя ноздри.

    - Здравствуйте, господин Кнастер. Кистер взглянул на него с недоумением.

    - Мое почтение, господин Кнастер,- повторил Лучков.

    - Меня зовут Кистер, милостивый государь.

    -• Вот как-с, господин Кнастер.

    Федор Федорович обернулся к нему спиной и пошел до" мой. Лучков с усмешкой посмотрел ему вслед.

    На другой день он, тотчас после ученья, опять подошел к Кистеру.

    - Ну, как вы поживаете, господин Киндербальзам? Кистер вспыхнул и посмотрел ему прямо в лицо. Маленькие, желчные глазки Авдея Ивановича засветились злобной

    радостью.

    - Я с вами говорю, господин Киндербальзам!

    - Милостивый государь,- отвечал ему Федор Федорович,-я нахожу вашу шутку глупою и неприличною-слышите ли? глупою и неприличною.

    - Когда мы деремся? - спокойно возразил Лучков.

    - Когда вы хотите..., хоть завтра.

    На другое утро они дрались. Лучков легко ранил Кистера и, к крайнему удивлению секундантов, подошел к раненому, взял его за руку и попросил у него извиненья. Кистер просидел дома две недели; Авдей Иванович несколько раз заходил навестить больного, а по выздоровлении Федора Федоровича подружился с ним. Понравилась ли ему решительность молодого офицера, пробудилось ли в его душе чувство, похожее на раскаянье,- решить мудрено... но со времени поединка с Кистером Авдей Иванович почти не расставался с ним и называл его сперва Федором, потом и Федей. В его присутствии он делался иным человеком, и - странное дело! - не в свою выгоду. Ему не шло быть кротким и мягким. Сочувствия он все-таки возбуждать ни в ком не мог: уж такова была его судьба! Он принадлежал к числу людей, которым как будто дано право власти над другими; но природа отказала ему в дарованиях - необходимом оправдании подобного права. Не получив образования, не отличаясь

    умом, он не должен бы был разоблачаться; может быть, ожесточение в нем происходило именно от сознания недостатков своего воспитания, от желанья скрыть себя всего под одну неизменную личину. Авдей Иванович сперва заставлял себя презирать людей; потом заметил, что их пугнуть нетрудно, и действительно стал их презирать. Лучкову было весело прекращать одним появлением своим всякий не совсем пошлый разговор. "Я ничего не знаю и ничему не учился, да и способностей у меня нет,-думал он про себя,-так и вы ничего не знайте и не выказывайте своих способностей при мне..." Кистер, быть может, потому заставил Лучкова выйти наконец из своей роли, что до знакомства с ним бретер не встретил ни одного человека действительно "идеального", то есть бескорыстно и добродушно занятого мечтами, а потому снисходительного и не самолюбивого.

    Бывало, Авдей Иванович придет поутру к Кистеру, закурит трубку и тихонько присядет на кресла. Лучков при Ки-стере не стыдился своего невежества; он надеялся - и недаром - на его немецкую скромность.

    - Ну, что? - начинал он.- Что вчера поделывал? Читал небось, а?

    - Да, читал...

    - А что ж такое читал? Расскажи-ка, братец, расскажи' ка.- Авдей Иванович до конца придерживался насмешливого тона.

    - Читал, брат, "Идиллию" Клейста. Ах, как хорошо! Позволь, я переведу тебе несколько строк.-И Кистер с жаром переводил, а Лучков, наморщив лоб и стиснув губы, слушал внимательно...

    - Да, да,- твердил он поспешно, с неприятной улыбкой,- хорошо... очень хорошо... Я, помнится, это читал... хорошо...

    - Скажи мне, пожалуйста,- прибавлял он протяжно и как будто нехотя,- какого ты мнения о Людовике Четырнадцатом?

    И Кистер пускался толковать о Людовике XIV. А Лучков слушал, многого не понимал вовсе, иное понимал криво... и наконец решался сделать замечание... Его бросало в пот; "Ну, если я совру?" - думал он. И действительно, врал он часто, но Кистер никогда резко не возражал ему: добрый юноша душевно радовался тому, что вот, дескать, в человеке пробуждается охота к просвещению. Увы! Авдей Иванович расспрашивал Кистера не из охоты к просвещению, а так, бог знает отчего. Может быть, он желал сам удостовериться на деле, какая у него, Лучкова, голова: тупая, что ли, или только необделанная? "А я ведь, в сущности, глуп",-говорил он самому себе не раз с горькой усмешкой и вдруг выпрямлялся весь, нахально и дерзко глядел кругом и злобно улыбался, если замечал, что какой-нибудь товарищ опускал свой взгляд перед его взглядом. "То-то, брат, ученый, воспитанный...-^ шептал он сквозь зубы,- не хочешь ли... того?"

    Господа офицеры недолго толковали о внезапной дружбе Кистера с Лучковым: они привыкли к странностям бретера. "Связался же черт с младенцем!"-говорили они... Кистер повсюду с жаром выхвалял своего нового приятеля: с ним не спорили, потому, что боялись Лучкова; сам же Лучков никогда при других не упоминал имени Кистера, но перестал знаться с раздушенным адъютантом.

    II

    Помещики южной России большие охотники давать балы, приглашать к себе на дом гг. офицеров и выдавать своих дочерей замуж. В десяти верстах от села Кириллова жил именно такой помещик, некто господин Перекатов, владелец четырехсот душ и довольно просторного дома. У него была дочь лет восьмнадцати, Машенька, и жена. Ненила Макарьевна. Господин Перекатов служил некогда в кавалерии, но по любви к деревенской жизни, по лени вышел в отставку и начал жить себе потихоньку, как живут помещики средней руки. Ненила Макарьевна происходила не совершенно законным образом от знатного московского барина.

    Покровитель ее воспитывал свою Ненилушку весьма, как говорится, тщательно, в собственном доме, но сбыл ее с рук довольно поспешно, по первому востребованию, как ненадежный товар. Ненила Макарьевна была нехороша собой; знатный барин давал за ней всего тысяч десять приданого; она ухватилась за господина Перекатова. Господину Перекатову показалось весьма лестным жениться на барышне воспитанной, умной... ну, да, наконец, все же состоявшей в родстве с знатным сановником. Сановник этот и после брака оказывал супругам свое покровительство, то есть принимал от них в подарок соленых перепелок и говорил Перекатову: "ты, братец", а иногда просто: "ты". Ненила Макарьевна совершенно завладела мужем, хозяйничала и распоряжалась всем именьем - весьма, впрочем, умно; во всяком случае гораздо лучше самого господина Перекатова. Она не слишком притесняла своего сожителя, но держала его в руках, сама заказывала ему платье и наряжала его по-английски, как оно и прилично помещику; по ее приказанию господин Перекатов завел у себя на подбородке эспаньолку для прикрытия большой бородавки, похожей на переспелую малину; Ненила Макарьевна, с своей стороны, объявила гостям, что муж ее играет на флейте и что все флейтисты под нижней губой отпускают себе волосы: ловчее держать инструмент. Господин Перекатов с утра ходил в высоком чистом галстуке, причесанный и вымытый. Впрочем, он был своей судьбой весьма доволен: обедал всегда очень вкусно, делал что хотел и спал сколько мог. Ненила Макарьевна завела, как говорили соседи, у себя в доме "иностранный порядок": держала мало людей, одевала их опрятно. Честолюбие ее мучило; она хотела попасть хоть в уездные предводительши, но дворяне ...го уезда хоть и наедались у ней всласть, однако ж все-таки выбирали не ее мужа, а то отставного премьер-майора Буркольца, то отставного секунд-майора Бурундюкова. Господин Перекатов казался им чересчур столичной штучкой.

    Дочь господина Перекатова, Машенька, с лица походила на отца. Ненила Макарьевна много хлопотала над ее воспитанием. Она хорошо говорила по-французски, играла порядочно на фортепьянах. Она была среднего роста, довольно полна и бела; ее несколько пухлое лицо оживлялось доброй, веселой улыбкой; русые, не слишком густые волосы, карие глазки, приятный голосок - все в ней тихо нравилось, и только. Зато отсутствие жеманства, предрассудков, начитанность, необыкновенная в степной девице, свобода выражений, спокойная простота речей и взглядов невольно в ней поражали. Она развилась на воле; Ненила Макарьевна не стесняла ее.

    Однажды поутру, часов в двенадцать, все семейство Пе-рекатовых собралось в гостиную. Муж, в зеленом круглом фраке, высоком клетчатом галстуке и гороховых панталонах с штиблетами, стоял перед окном и с большим вниманием ловил мух. Дочь сидела за пяльцами; ее небольшая, полненькая ручка в черной митенке грациозно и медленно подымалась и опускалась над канвой. Ненила Макарьевна сидела на диване и молча посматривала на пол.

    - Вы послали в ...ий полк приглашение, Сергей Серге-ич? - спросила она мужа.

    - На сегодняшний вечер? Как же, ма шер, послал. (Ему запрещено было называть ее матушкой.) Как же!

    - Совсем нет кавалеров;- продолжала Ненила Макарьевна.- Не с кем танцевать барышням.

    Муж вздохнул, как будто отсутствие кавалеров его сокрушало.

    - Маменька,- заговорила вдруг Маша,- мсье Лучков приглашен?

    - Какой Лучков?

    - Он тоже офицер. Он, говорят, очень интересен.

    - Как так?

    - Да; он собой не хорош и не молод, но его все боятся. Он ужасный дуэлист. (Маменька слегка нахмурила брови.) Я бы очень желала его видеть.

    Сергей Сергеевич перебил свою дочку.

    - Что тут видеть, душа моя? Ты думаешь, он так и смотрит лордом Байроном? (В то время только что начинали у нас толковать о лорде Байроне.) Пустяки! Ведь и я, душа моя, в кои-то веки слыл забиякой.

    Маша посмотрела с изумлением на родителя, засмеялась, потом вскочила и поцеловала его в щеку. Супруга слегка улыбнулась... а Сергей Сергеич не солгал.

    - Не знаю, приедет ли этот господин,- промолвила Ненила Макарьевна.- Может быть, и он пожалует. Дочка вздохнула.

    - Смотри не влюбись в него,- заметил Сергей Сергеич.-' Я знаю, вы все такие теперь... того... восторженные...

    - Нет,- простодушно возразила Маша.

    Ненила Макарьевна холодно посмотрела на своего мужа. Сергей Сергеич с некоторым замешательством поиграл часовой цепочкой, взял со стола свою английскую, с широкими полями, шляпу и отправился на хозяйство. Его собака робко и смиренно побежала вслед за ним. Как животное умное, она чувствовала, что и сам хозяин ее не слишком властный человек в доме, и вела себя скромно и осторожно.

    Ненила Макарьевна подошла к дочери, тихонько подняла ей голову и ласково посмотрела ей в глаза. "Ты мне скажешь, когда ты влюбишься?" - спросила она.

    Маша с улыбкой поцеловала руку матери и несколько раз утвердительно покачала головой.

    - Смотри же,- заметила Ненила Макарьевна, погладила ее по щеке и вышла вслед за мужем. Маша прислонилась к спинке кресел, опустила голову на грудь, скрестила пальцы и долго глядела в окно, прищурив глазки... Легкая краска заиграла на свежих ее щеках; со вздохом выпрямилась она, принялась было шить, уронила иголку, оперла лицо на руку и, "легонько покусывая кончики ногтей, задумалась... потом взглянула на свое плечо, на свою протянутую руку, встала, подошла к зеркалу, усмехнулась, надела, шляпу и пошла в сад.

    В тот же вечер, часов в восемь, начали съезжаться гости. Г-жа Перекатова весьма любезно принимала и "занимала" дам, Машенька - девиц; Сергей Сергеич толковал с помещиками о хозяйстве и то и дело взглядывал на жену. Начали появляться молодые франты, нарочно приехавшие попозже офицеры; наконец вошел сам г-н полковник, в сопровождении своего адъютанта, Кистера и Лучкова. Он представил их хозяйке. Лучков молча поклонился; Кистер пробормотал обычное: "Весьма рад..." Г-н Перекатов подошел к полковнику, крепко-пожал ему руку и с чувством посмотрел ему в глаза. Полковник немедленно насупился. Начались танцы. Кистер пригласил Машеньку. В то время процветал еще экосез.

    - Скажите мне, пожалуйста,- сказала ему Маша, когда, проскакав раз двадцать до конца залы, они стали наконец в первые пары,- отчего ваш приятель не танцует?

    _ Какой приятель?

    Маша концом веера указала на Лучкова.

    - Он никогда не танцует,-возразил Кистер.

    - Зачем же он приехал? Кистер немного смешался. _ Он желал иметь удовольствие... Машенька его перебила:

    _ Вы, кажется, недавно переведены в наш полк?

    - В ваш полк,-заметил с улыбкой Кистер,-нет, недавно.

    - Вы здесь не скучаете?

    _ Помилуйте... Я здесь нашел такое приятное общество... а природа!..- Кистер пустился в описание природы. Маша слушала его, не поднимая головы. Авдей Иванович стоял в углу и равнодушно посматривал на танцующих.

    - Сколько лет господину Лучкову? - спросила она вдруг.

    - Лет... лет тридцать пять, я думаю,- возразил Кистер. _ Он, говорят, человек опасный... сердитый,- поспешно прибавила Маша.

    - Он немного вспыльчив... но, впрочем, он очень хороший человек.

    - Говорят, все его боятся? Кистер засмеялся.

    - А вы?

    - Мы с ним приятели.

    - В самом деле?

    - Вам, вам, вам,-кричали им со всех сторон. Они встрепенулись и пустились опять скакать боком чрез всю залу.

    - Ну, поздравляю тебя,- сказал Лучкову Кистер, подходя к нему после танца,- хозяйская дочь то и дело расспрашивала меня о тебе.

    - Неужели? - презрительно возразил Лучков.

    - Честный человек! А ведь она очень собой хороша; посмотри-ка.

    - А какая из них она? Кистер указал ему Машу.

    - А! недурна! - И Лучков зевнул.

    - Холодный человек! - воскликнул К.истер и побежал приглашать другую девицу.

    Авдею Ивановичу очень понравилось известие, сообщенное Кистером, хоть он и зевнул, и даже громко зевнул. Возбуждать любопытство - сильно льстило его самолюбию; любовь он презирал - на словах... а внутренне чувствовал сам, что трудно и хлопотно заставить полюбить себя. Трудно и хлопотно заставить полюбить себя; но весьма легко и просто прикидываться равнодушным, молчаливым гордецом. Авдей Иванович был дурен собою и немолод; но зато пользовался страшной славой - и, следовательно, имел право рисоваться. Он привык к горьким и безмолвным наслаждениям угрюмого одиночества; не в первый раз обращал он на себя внимание женщин; иные даже старались сблизиться с ним, но он их отталкивал с ожесточенным упрямством; он знал. что не к лицу ему нежность (в часы свиданий, откровений он становился сперва неловким и пошлым, а потом, с досады, грубым до плоскости, до оскорбления); он помнил, что две-три женщины, с которыми он некогда знался, охладели к нему тотчас после первых мгновений ближайшего знакомства и сами с поспешностью удалились от него... а потому он и решился наконец оставаться загадкой и презирать то, в чем судьба отказала ему... Другого презрения люди вообще, кажется, не знают. Всякое откровенное,непроизвольное, то есть доброе, проявление страсти не шло к Лучкову; он должен был постоянно сдерживать себя, даже когда злился. Одному Кистеру не становилось гадко, когда Лучков заливался хохотом; глаза доброго немца сверкали благородной радостью сочувствия, когда он читал Авдею любимые страницы из Шиллера, а бретер сидел перед ним, понурив голову, как волк...

    Кистер танцевал до упаду. Лучков не покидал своего уголка, хмурил брови, изредка украдкой взглядывал на Машу - и, встретив ее взоры, тотчас придавал глазам своим равнодушное выражение. Маша раза три танцевала с Кисте-ром. Восторженный юноша возбудил ее доверенность. Она довольно весело болтала с ним, но на сердце ей было неловко. Лучков занимал ее.

    Загремела мазурка. Офицеры -пустились подпрыгивать, топать каблуками и подбрасывать плечами эполеты; статские тоже топали каблуками. Лучков все не двигался с своего места и медленно следил глазами за мелькающими парами. Кто-то тронул его рукав... он оглянулся; его сосед указывал ему на Машу. Она стояла перед ним, не поднимая глаз, и протягивала ему руку. Лучков сперва посмотрел на нее с недоумением, потом равнодушно снял палаш, бросил шляпу на пол, неловко пробрался между кресел, взял Машу за руку - и пошел вдоль круга, без припрыжек и топаний, как бы нехотя исполняя неприятный долг... У Маши сильно билось сердце.

    - Отчего вы не танцуете?-спросила она его наконец.

    - Я не охотник,- отвечал Лучков.- Где ваше место?

    - Вон там-с.

    Лучков довел Машу до ее стула, спокойно поклонился ей, спокойно вернулся в свой угол... но весело в нем шевельнулась желчь.

    Кистер пригласил Машу.

    - Какой ваш приятель странный! _ А он вас очень занимает...- сказал Федор Федорович, плутовски прищурив свои голубые и добрые глаза.

    - Да... он, должно быть, очень несчастлив.

    - Он несчастлив? С чего вы это взяли? - И Федор Федорович засмеялся.

    - Вы не знаете... Вы не знаете...- Маша важно покачала головой.

    - Да как же мне не знать?..

    Маша опять покачала головой и взглянула на Лучкова. Авдей Иванович заметил этот взгляд, пожал незаметно плечами и вышел в другую комнату.

    III

    Прошло несколько месяцев с того вечера. Лучков ни разу не был у Перекатовых. Зато Кистер посещал их довольно часто. Ненила Макарьевна его полюбила, но не она привлекала Федора Федоровича. Маша ему нравилась. Как человек неопытный и невыболтавшийся, он находил большое удовольствие в обмене чувств и мыслей и добродушно верил в возможность возвышенной и спокойной дружбы между молодым человеком и молодой девушкой.

    Однажды тройка сытых и резвых лошадок примчала его к дому г-на Перекатова. День был летний, душный и знойный. Нигде ни облака. Синева неба по краям сгущалась до того, что глаз принимал ее за грозовую тучу. Дом, построенный г-м Перекатовым на летнее жительство с обыкновенной степной предусмотрительностию, был обращен окнами прямо на солнце. Ненила Макарьевна с утра велела затворить все ставни. Кистер вошел в гостиную, прохладную и полумрачную. Свет ложился длинными чертами по полу, короткими и частыми полосками по стенам. Семейство Перекатовых ласково встретило Федора Федоровича. После обеда Ненила Макарьевна отправилась на отдых к себе в спальню; г. Перекатов уместился в гостиной на диване; Маша села подле окна за пяльцы; Кистер против нее. Маша, не раскрывая пялец, слегка приложилась к ним грудью и подперла голову руками. Кистер начал ей что-то рассказывать; она слушала его без внимания, как будто ждала чего-то, изредка взглядывала на отца и вдруг протянула руку.

    - Послушайте, Федор Федорович... да только говорите потише... папенька заснул.

    Действительно, г-н Перекатов, по обыкновению, заснул, сидя на диване, закинув голову и раскрыв немного рот.

    - Что вам угодно? - с любопытством спросил Кистер.

    - Вы будете надо мной смеяться.

    - Помилуйте!..

    Маша опустила голову, так что только верхняя часть ее лица осталась не закрытой руками, и вполголоса, не без замешательства, спросила Кистера: отчего он никогда не привезет с собой г-на Лучкова? Маша не в первый раз упоминала о нем после бала... Кистер молчал. Маша боязливо выглянула из-за переплетенных пальцев.

    - Могу ли я откровенно сказать вам мое мнение? - спросил ее Кистер.

    - Отчего же нет? разумеется.

    - Мне кажется, Лучков произвел на вас большое впечатление!

    - Нет! -отвечала Маша и нагнулась, как бы желая рассмотреть поближе узор; узкая золотая полоска света легла ей на волосы,- нет... но...

    - Что: но? - проговорил Кистер с улыбкой.

    - Вот видите ли,- сказала Маша и приподняла вдруг голову, так что полоска пришлась ей прямо на глаза,- вот видите ли... он...

    - Он вас занимает...

    - Ну... да...- сказала Маша с расстановкой, покраснела, отвернула немного голову в сторону и в таком положении продолжала говорить,- в нем есть что-то такое... Ведь вот вы смеетесь надо мной,- прибавила она вдруг, быстро взглянув на Федора Федоровича.

    Федор Федорович улыбался самой кроткой улыбкой.

    - Я вам все говорю, что только мне вздумается,- продолжала Маша,- я знаю, что вы мой... (она хотела было сказать "друг") хороший приятель.

    Кистер наклонился. Маша помолчала и робко протянула ему руку; Федор Федорович почтительно пожал кончики ее пальцев.

    - Он, должно быть, большой чудак,- заметила Маша и опять облокотилась на пяльцы.

    - Чудак?

    - Конечно; он меня и занимает как чудак! - хитро прибавила Маша.

    - Лучков - благородный, замечательный человек,- с важностью возразил Кистер.- Его не знают у нас в полку, не ценят, видят в нем только наружную сторону. Конечно, он ожесточен, странен, нетерпелив, но сердце у него доброе.

    Маша жадно слушала Федора Федоровича.

    - Я его привезу к вам. Я скажу ему, что вас бояться нечего, что смешно ему дичиться... Я ему скажу... О! да я уже знаю, что сказать... То есть вы, однако ж, не думайте, чтоб я...-Кистер смешался; Маша тоже смешалась...-Да и, наконец, ведь он только вам так... нравится...

    - Ну, конечно, как многие мне нравятся.

    Кистер плутовски посмотрел на нее.

    _ Хорошо, хорошо,- промолвил он с довольным видом,- я вам его привезу...

    - Да нет...

    - Хорошо, я ж вам говорю, все будет хорошо... Уж я устрою.

    - Какой вы...- с улыбкой заметила Маша и погрозилась на него. Г-н Перекатов зевнул и открыл глаза.

    - А я, кажется, заснул,- пробормотал он с удивленьем. Этот вопрос и это удивление повторялись каждый день. Маша с Кистером заговорили о Шиллере.

    Однако ж Федору Федоровичу было не совсем ловко; в нем как будто шевельнулась зависть... и он благородно негодовал на себя. Ненила Макарьевна сошла в гостиную. Подали чай. Г-н Перекатов заставил свою собаку прыгнуть несколько раз через палку и объявил потом, что он сам ее всему выучил, причем собака учтиво вертела хвостом, облизывалась и моргала. Когда же наконец зной уменьшился и повеял вечерний ветерок, все семейство Перекатовых отправилось гулять в березовую рощу. Федор Федорович беспрестанно взглядывал на Машу, как бы желая дать ей знать, что он исполнит ее поручение; Маше было и на себя досадно, и весело, и жутко. Кистер вдруг, ни с того ни с сего, заговорил довольно высокопарно о любви вообще, о дружбе... но, заметив наблюдательный и ясный взгляд Ненилы Макарьевны, так же внезапно переменил разговор.

    Ярко и пышно зарделась заря. Перед березовой рощей расстилался ровный и широкий луг. Маше вздумалось играть в горелки. Явились горничные, лакеи; г-н Перекатов стал с своей супругой, Кистер с Машей. Горничные бегали с подобострастными и легкими криками; камердинер г-на Перека-това осмелился разлучить Ненилу Макарьевну с ее супругом;

    одна горничная почтительно поддалась барину; Федор Федорович не расставался с Машей. Всякий раз, становясь на свое место, он ей говорил два-три слова; Маша, вся раскрасневшаяся от бега, с улыбкой слушала его, проводила рукой по волосам. После ужина Кистер уехал.

    Ночь была тихая, звездная. Кистер снял фуражку. Он волновался; ему слегка щемило горло. "Да,-сказал он наконец, почти вслух,- она его любит; я сближу их; я оправдаю ее доверенность". Хотя еще ничто не доказывало явного расположения Маши к Лучкову, хотя, по собственным ее словам, он только возбуждал ее любопытство, но Кистер успел уже сочинить себе целую повесть, предписать себе свою обязанность. Он решился пожертвовать своим чувством - тем более что "пока, кроме искренней привязанности, я ничего ведь не ощущаю",- думал он. Кистер действительно был в состоянии принести себя в жертву дружеству, признанному долгу. Он много читал и потому воображал себя -опытным и даже проницательным; он не сомневался в истине своих предположении; он не подозревал, что жизнь бесконечно разнообразна и не повторяется никогда. Понемногу Федор Федорович пришел в восторг. Он с умилением начал думать о своем призвании. Быть посредником между любящей робкой девушкой и человеком, может быть, только потому ожесточенным, что ему ни разу в жизни не пришлось любить и быть любимым; сблизить их, растолковать им их же собственные чувства и потом удалиться, не дав никому заметить величия своей жертвы,- какое прекрасное дело! Несмотря на прохладу ночи, лицо доброго мечтателя пылало...

    На другой день он рано поутру отправился к Лучкову. Авдей Иванович, по обыкновению, лежал на диване и курил трубку. Кистер поздоровался с ним.

    - Я был вчера у Перекатовых,- сказал он с некоторою торжественностью.

    - А! - равнодушно возразил Лучков и зевнул.

    - Да. Они прекрасные люди.

    - В самом деле?

    - Мы говорили о тебе.

    - Много чести; с кем это?

    - С стариками... и с дочерью.

    - А! с этой... толстенькой?

    - Она прекрасная девушка. Лучков.

    - Ну да, все они прекрасны.

    - Нет, Лучков, ты ее не знаешь. Я еще не встречал такой умной, доброй и чувствительной девицы.

    Лучков запел в нос: "В гамбургской газете не ты ли читал, как в запрошлом лете Миних побеждал..."

    - Да я ж тебе говорю...

    - Ты в нее влюблен, Федя,- насмешливо заметил Лучков.

    - Совсем нет. И не думал.

    - Федя, ты в нее влюблен!

    - Что за вздор! Будто уж нельзя...

    - Ты в нее влюблен, друг ты мой сердечный, таракан запечный,- протяжно запел Авдей Иванович.

    - Эх, Авдей, как тебе не стыдно! - с досадой проговорил Кистер.

    Со всяким другим Лучков тут-то и запел бы пуще прежнего: Кистера он не дразнил.

    - Ну, ну, шпрехен зи дейч, Иван Андреич,- проворчал он вполголоса,- не сердись.

    - Послушай, Авдей,- с жаром заговорил Кистер и сел подле него.- Ты знаешь, я тебл люблю. (У Лучкова покривилось лицо.) Но одно мне в тебе, признаюсь, не нравится... именно то, что ты ни с кем знаться не хочешь, все дома сидишь, всякого сближения с хорошими людьми избегаешь. Ведь наконец есть же хорошие люди! Ну, положим, ты был обманут в жизни, ожесточился, что ли; не бросайся на шею каждому, но почему же тебе всех отвергать? Ведь этак ты и меня, пожалуй, когда-нибудь прогонишь. Лучков хладнокровно продолжал курить.

    - Оттого-то тебя никто и не знает... кроме меня; иной, пожалуй, бог весть что о тебе думает... Авдей! - прибавил Кистер после небольшого молчания,- ты в добродетель не веришь, Авдей?

    - Как не верить... верю...-проворчал Лучков. Кистер с чувством пожал ему руку.

    - Мне хочется,- продолжал он тронутым голосом,- примирить тебя с жизнию. Ты у меня повеселеешь, расцветешь... именно расцветешь. Как я-то буду рад тогда! Только ты мне позволь распоряжаться иногда тобою, твоим временем. У. нас сегодня - что? понедельник... завтра вторник... в среду, да, в среду мы с тобой поедем к Перекатовым. Они тебе так рады будут... и мы там весело время проведем... А теперь дай мне трубочку выкурить.

    Авдей Иванович недвижно лежал на диване и глядел в потолок. Кистер закурил трубку, подошел к окну и стал бара-банигь пальцами по стеклам.

    - Так говорили обо мне? - спросил вдруг Авдей.

    - Говорили,- значительно возразил Кистер.

    - Что ж такое говорили?

    - Ну, уж говорили. Весьма желают с тобой познакомиться.

    - Кто же именно?

    - Вишь, какой любопытный!

    Авдей кликнул слугу и приказал седлать себе лошадь.

    - Куда ты?

    - В манеж.

    - Ну, прощай. Так едем, что ли, к Перекатовым?

    - Едем, пожалуй,-лениво проговорил Лучков и потянулся.

    - Молодец! - воскликнул Кистер и вышел на улицу, задумался и глубоко вздохнул.

    Страница: 1 2 3
    Примечания
    © 2000- NIV